12. Tabibito.- О, дождь кончился? – Рин потянулась к створкам дверей, немного отодвинув их. – Чудесно, - пробормотала она, с наслаждением вдыхая влажный воздух позднего вечера. Ветер коснулся ее распущенных волос, осел на лице приятной сырой прохладой. Рин вгляделась в черное, цвета туши небо, на котором выступали звезды, соскучившиеся за сезон дождей по виду земли.
- Жаль, нет луны, - вздохнула женщина. Резкое шипение за спиной заставило ее подскочить – из стоящего на жаровне глиняного горшочка, булькая и плюясь, выкипала вода.
- Ой-ой, - весело и встревоженно воскликнула Рин, потянувшись к крышке голой рукой. Широкий рукав мазнул по сетке жаровни.
- Осторожней! - незаметно вошедший Сацудзо ухватил кипящую посудину, отставляя ее в сторону. Рин сокрушенно покачала головой, разглядывая опаленную кайму рукава.
- А я так хотела приготовить для тебя чай, - обмотав ладонь тканью, она подняла крышку горшочка. Несколько кипящих пузырьков вырвались на поверхность, в лицо ей поднялись клубы горячего пара.
- Еще не все потеряно, - Сацудзо улыбнулся, наблюдая за тем, как Рин, смущенно и смешливо хмурясь, взбивает ярко-зеленую кашицу бамбуковым веничком. Правила чайной церемонии были бы уместны в чайном домике, но только не здесь, когда они только вдвоем.
Он передал ей сосуд с кипятком, на миг задержав на нем рассеянный взгляд. От Рин не укрылось это.
- О чем ты подумал?
- Когда снимаешь крышку с кипящего сосуда, - он смотрел мимо жены, в непроглядную черную полосу меж отодвинутых створок седзи, - то его содержимое кипит еще некоторое время, и так и норовит выплеснуться. Хотя крышка уже снята.
Рин отвела глаза, передавая ему тарелку со сладостями.
- Она постепенно осознает, что подчиняться больше некому. Пусть я назвался ее Мастером, - Сацудзо сильно отхлебнул из чашки, и поморщился – чай был больно уж крепок, - но в действительности я им не являюсь. Разумеется, ей даже в голову не приходит мысль о том, что я в чем-то могу превосходить ее Наставников, а это означает то, что подчиняться мне смысла нет. К тому же, - он понизил голос, - ведь она сражалась со своей Наставницей в тот момент, когда ее отряд настигла Кара Стражей.
- Бунтарский дух в ней изначально, - Рин подтянула колени к груди, поудобнее садясь рядом с мужем. – С таким-то увечьем… немудрено.
- Что еще более удивительно, - эхом откликнулся муж.
Молчание нарушало лишь легкое поскрипывание сохнущих на ветру досок, да негромкий шелест деревьев снаружи, в темноте.
- Крышка снята, но вода продолжает бурлить, и рваться наружу. Мне предстоит снять ее с огня, - Сацудзо допил остатки чая, и отставил чашку в сторону.
- Ты по-прежнему ненавидишь ее, - Рин тихонько коснулась его руки.
- Нет, - он не смотрел на нее. – Не ненавижу. Она всего лишь отвратительна мне.
- Ребенок… Она всего лишь дитя… - начала было она, но муж остановил ее решительным жестом.
- Дети разные бывают. И все, закончим на этом, - и привлек жену к себе.
- Но я хотела еще сказать, я подумала, что…
- После. Все после, - распуская узлы шнура на ее поясе оби, Сацудзо еще успел пожелать про себя, что, если Мукибо решит взбунтоваться именно сейчас, то… пусть лучше подождет. Так же, как и отчет в Готэй о том, почему же он не направил девочку сразу в отряд, а привел прямо к себе домой…
Ну и как же им объяснить, что он попросту очень хотел увидеть свою жену?
«Мукибо».
Угловатое, неблагозвучное, некрасивое имя.
То первое, что стало принадлежать в этом мире только ей.
Корявый набор звуков, родившийся в выкрике отчаяния.
«Без надежды в крайней степени».
- Му-ки-бо, - одними губами произнесла девочка, глядя на серую стену святилища, и закрыла глаза, ощущая, как сердце гулко толкнулось в груди. Словно отвечая ему, на пол шлепнулась дождевая капля.
Имя.
- Му-ки-бо, - уже громче повторила она, вставая с колен.
Тело. Тело, давшее ей имя.
На тыльной стороне увечной руки белел шрам, расплывшийся немного за долгие годы, но все-таки еще четкий. И, словно трещины по глади зеркала, от него разбегались линии татуировок. Символы, с горем пополам заменяющие ей в бою здоровую руку.
В бою. Она – оружие.
Только чье теперь?Сердце замерло с болью – ответ пришел сам собой.
«Больше ничье».
Ее словно что-то подтолкнуло в спину, и она шагнула к окну, высовывая в приоткрытое окошко кончик здоровой ладони. С желобков черепичной крыши скатилось немного дождевой воды.
- Мой дождь, - и говорить тоже было непривычно. В горле встал колючий комок. И ладонь обожгло чем-то, но она не сразу отдернула руку.
Защитная печать мерцала зеленым, гудя, словно потревоженный шмель. Несколько сотен таких, как она, окутывали маленькое здание святилища, словно кокон.
Мастер…Система защиты в камерах «Гакуэн» была в несколько раз слабее той, что стояла здесь.
Он боится? не доверяет?
Мастер… Мукибо стиснула лоб рукой, словно стараясь хоть как-то унять разбушевавшиеся мысли. Кто он, этот… Мастер? И зачем она ему?
В отсветах сумерек за окном она различала темные полосы татуировок на коже. Ему нужно это?
Но печати «Гакуэн» взломаны.
Нет – сломаны. Все, что у нее осталось, как у оружия – это натасканное, хоть и хилое тело, боевые рефлексы, заклинания, навыки… Осталось… у нее.
Только ей. И больше – никому.Имя… и тело. И чувство дождевых капель в дрожащей ладони. И колючий комок в горле. И вкус риса, не похожий на вкус казарменной еды. И то чувство, когда…
Защитные печати взвыли, зазвенели, словно натянутые струны – и погасли с тихим шипением. Бумага на створках седзи вяло захлопала, затем сильнее – поднимался ветер. Мукибо машинально нажала на них – и они разошлись в стороны, скрипнув мокрым деревом.
Колючий гравий под босыми подошвами. Пронзительный восточный ветер, от которого дыхание перехватило после душной коробки святилища, влажная, бархатно-черная, словно тушь, ночь с шелестом листьев, запахами цветов…
Мукибо медленно повернула голову туда-сюда, осматриваясь – таким мир она видела впервые в жизни. Таким, когда не следят, не приказывают, не руководят. Мир, где принадлежишь только себе. Когда у
тебя есть имя, а тело –
твое. Воздух, которым дышишь – твой. Мысли – твои. Когда в неясной пустоте вслепую себя нащупав, вцепляешься – и уже больше не отпускаешь никогда. Когда можешь сказать себе: «Я – есть».
Порыв ветра взметнул полы белого плаща, открывая рукоять занпакто. Тот, кто называл себя ее Мастером, стоял на противоположном конце двора, и смотрел прямо на нее. Гравий заскрипел под его медленными шагами. И, словно завороженная, Мукибо пошла ему навстречу.
Свобода…Ощущая токи жизни в каждом прикосновении воздуха, в каждом камне под ногами, чувствовать, как в тебе колотится эта же жизнь, и осознавать, что, вот, еще немного и все, конец…
Реяцу слабо засветилась вокруг здоровой руки, девочка вдохнула поглубже – глаза заслезились от незнакомой саднящей боли. А он приближался. Обостренное обоняние ощущало горьковатую смесь запахов ириса и полыни, ставших особенно сильными во влажном воздухе.
Слышно, как шуршит шелк, слышно его ровное дыхание, слышно, как…
- Иди, - звук голос пронзил, словно удар меча в упор. – Ты свободна, - и он прошел мимо, слегка задев ее лицо концом гинпаку.
«… Когда вьюнок лишается опоры…»Остатки заряда духовной силы развеялись с тихим потрескиванием, рука сжалась в кулак… и бессильно повисла, а колени, задрожав, подкосились. Девчонка рухнула на землю, вцепляясь пальцами в гравий, до крови; зажмурившись, не веря собственным ушам, не смея поверить в то, что чудо жизни не закончилось.
- М-мастер, - слово было выдохом, смешанным со всхлипом.
- Мастер!..
«… - Когда вьюнок лишается опоры… он будет ползти по земле, ища на что опереться. Изломанный, скрюченный, некрасивый. А когда найдет - поднимется снова. Ее смысл – в служении, Сацудзо-сан».
«Значит, ее смысл во мне», – с жалостью и отвращением капитан наблюдал, как девчонка дрожит всем телом, распростершись на земле перед ним. И замер, когда она подняла на него чумазое лицо.
Признательность. Благодарность. Преданность.
- Благодарю вас… Мастер.
Он не ответил ничего.
«Рин, что бы я делал без тебя…»
А она была уже тут как тут.
- Прошу прощения, - выскользнула из-за стены, кутаясь в домашнюю юкату, - но, мне кажется, что уже слишком поздно для ночных прогулок…
- Подожди, Рин, - Сацудзо обратился к девочке. – Мукибо!
Та вскинула голову, преданно глядя на него. Мужчина вынул из складок косодэ запечатанный свиток бумаги, и бросил ей. Перепачканные пальцы сомкнулись на нем.
- На рассвете ты отправишься в Сейрейтей. Вручишь это послание моему лейтенанту, и останешься ждать моего возвращения при отряде. А пока ты здесь – во всем подчиняйся госпоже Рин.
- Да, Мастер, - прошептала девочка, вновь падая ниц.
Кучики шагнул к жене, слегка коснувшись ее руки.
- Я отправляюсь, - и задержал на ней взгляд. Мукибо вздрогнула, не поднимая головы.
- Береги себя, - Рин улыбнулась, прикрывая глаза.
Мгновение – и капитан Кучики исчез в рывке сюнпо.
- Береги себя… - задумчиво повторила молодая женщина.
- Мукибо-тян, - и присела рядом с по-прежнему коленопреклоненной девочкой, помогая ей встать, - пойдем.
Та смогла только кивнуть. Пальцы намертво сжались на свитке, ослабевшие ноги еле-еле переступали. Рин приобняла ее за плечи, и повела в дом.
Бумажные лампы, стоящие на полу, были расписаны узорами в виде бамбуковых побегов, и, когда порывы ветра заставляли пламя вздрагивать, то по комнате плясали тени словно бы настоящего бамбука. Мукибо уселась в уголке, поджав ноги к груди – свежевымытая, только что из ванной, в белой юкате, которая была ей велика. Перехваченные шнурком волосы роняли капли на шелк, оставляя влажные следы.
- До рассвета осталось всего ничего, - с сожалением произнесла Рин, отодвигая перегородку, и внося подносик с едой. – Подкрепись, если не успеешь поспать.
Девочка помотала головой.
- Ты не голодна? – Рин опустилась на колени напротив нее. Мукибо опять отрицательно качнула головой.
- Лучше скажи, а то я не понимаю, - молодая женщина рассмеялась. Девочка судорожно вздохнула, и хрипло выдавила из себя:
- Я… могу не спать. Долго.
- Ужасно, - искренне отозвалась Рин. – Поешь… О… Удивительно, - плошки и тарелки уже были девственно чисты, - ты была настолько голодна? Не надо мотать головой, скажи словами!
Мукибо поклонилась.
- Я умею быстро есть.
- Вижу, - девочка поежилась под насмешливо-ласковым взглядом женщины. Та отодвинула столик с пустой посудой в сторону, и подсела ближе к Мукибо.
- Ну, рассказывай, - и провела ладонью по черным волосам. Девчонку заколотило крупной дрожью.
- Люди прикасаются друг к другу не только для того, чтобы убивать, - заметила Рин, доставая из рукава костяной гребень. – Сиди смирно, и отвечай на мои вопросы – ты же помнишь, что Мастер приказал тебе слушаться меня?
- Д-да, - на бледном лбу Мукибо крупными каплями выступила испарина, когда гребень заскользил по ее волосам.
- Вот и хорошо. Садись поудобней… Ты родилась в Обществе Душ?
- Н-нет… Н-не знаю, - девчонку так и трясло, она тяжело и часто дышала.
- Чудесные у тебя волосы, - Рин протянула ей гребень, отметив про себя, что, пожалуй, волосы – единственное, что есть красивого в этом ребенке. – Не буду мучить тебя. Расчесывайся сама.
- Есть, - худенькая рука просто терялась в тяжелых черных волнах, блестящих при свете ламп.
Молодую женщину понемногу стало клонить в сон; она устало привалилась спиной к деревянной перегородке. Но даже сквозь полудрему она ощущала на себе короткие взгляды, что нет-нет, да бросала на нее Мукибо.
- Что-то не так? – в конце концов, стряхнув с себя сонное оцепенение, она выпрямилась. Девчонка распростерлась перед ней, уронив гребень, уткнувшись лицом в пол.
- Говори, в чем дело, Мукибо-тян, - Рин осторожно коснулась худого острого плеча. – Я же не кусаюсь. Что случилось?
Та снова задрожала, не поднимая лица, и судорожно задышала.
- В-вы, - услыхала Рин ее приглушенный голос, - и М-мастер…
- Да? Что – «Мастер»? – женщина заулыбалась, и оказалась весьма удивлена реакцией Мукибо – ту чуть ли не подбросило.
- Вот… опять, - у девочки был низковатый, с хрипотцой голос, иногда переходящий в высокий, немного скрипучий.
- Что – опять?
Стиснув здоровую руку в кулак, и зажмурившись, девчонка выпалила:
- Мастер смотрит на вас, и у него внутри огонь. Вы смотрите на него и у вас внутри такой же огонь, но фальшивый, а он думает, что настоящий!
Глаза Рин расширились от удивления, а сердце завертелось где-то в горле.
- Что?..
- З…запах, - Мукибо тяжело дышала, таращась на нее, - фон… эмоциональный… меня учили… это… нетрудно…
- Погоди, - Рин остановила ее жестом. – Когда Мастер говорит с тобой – ты чувствуешь что-то подобное?
Девочка отрицательно помотала головой. Рин с облегчение перевела про себя дух. Слава богам, но по неизвестной причине Мукибо не ощущает притворства Сацудзо. Но… тогда как?..
- Это называется ложь… меня учили…
- Да, это ложь, - спокойно отозвалась Рин.
… - Женщина не всегда вольна выбирать свою судьбу. Для большинства предназначение – замужество, и не играет роли, за кем. Я знала, - Рин откинула с лица выбившуюся прядь волос, - что рано или поздно покину родительский дом, и стану чьей-то женой. Я счастлива, что замужем за твоим Мастером. Он любит меня, а то, что я не люблю его – это уже неважно.
- Однобоко. Как я… - прохрипела девочка.
Рин рассеянно улыбнулась. Прохладная вначале, и леденящая затем тоска обволокла ее сердце. Игра в любовь тянулась уже так долго, что начинала тяготить. Всем сердцем желала она счастья мужу… И всем сердцем желала бы оказаться подальше от него.
- Ложись, поспи, - она тряхнула головой. Девочка поклонилась, но отчего-то медлила.
- Что? В чем дело?..
- Уже рассвет, - виновато прошептала Мукибо.
И верно – в приоткрытые створки седзи было видно, как кромка горизонта подернулась бледной полосой, медленно, но неуклонно расширяющейся. Ветер уснул, и легкая туманная дымка змеилась над влажной землей, окутывая опоры террасы.
- Действительно, время пришло.
***
Ночь была сырой и стылой; босые ноги то и дело сводило судорогой от холода. Ни звезд, ни луны – небо затянуло плотными черными тучами, и во мраке с трудом можно было различить собственные руки. И только кривенькие иероглифы на деревянной дощечке, воткнутой вертикально в могильный холмик, слабо светились бело-голубым.
Тэнкай потер глаза – может быть, показалось? От усталости. Цветные мушки перед глазами вот-вот усыпят, свалят в холодную грязь, закружат и утопят в сонных мыслях. Э, нет… нельзя спать.
Он широко зевнул, подбирая под себя озябшие, почти ничего не чувствующие ноги. Иероглифы на планке светились по-прежнему – призрачно, и едва заметно. Краску для надписи Тэнкай уволок у сторожа кладбища, не подумав, в общем-то, что ее преспокойно можно взять просто так. Только сперва разрешения спросив.
«Наверное, она нарочно так светится», - мальчишка меланхолично отчищал слабо мерцающее пятно с локтя. «Чтобы кто не надо не совался сюда». Сторож давно забыл свою обязанность – совершать ночной обход кладбища, и окна его сторожки были как черные провалы во тьме. Тэнкай зябко поежился. Нет, темноты он не боялся, как и мертвяков.
Черные, тяжелые, как те тучи воспоминания неподвижно лежали на сердце. Никому не расскажешь о том, как, едва сдерживая тошноту, укрывал тело учителя в подобием савана. Как с лаем, со слезами отбивал его у подоспевших соседей, вздумавших помочь. Как орал «Не трогайте!!», вцеплялся зубами и ногтями, дергал из ножен почему-то застрявший в них меч. Как скользил босыми ногами по багровой липкой крови, как надсадно кашлял после того, как вывернуло-таки возле крыльца.
Пальцы ноют, кончики их распухли и саднят – кровь вперемешку с грязью под ногтями. Сам волок старика на кладбище, сам, давясь и захлебываясь слезами, рыл могилу. Не посмел положить привязанные за спиной стариковские мечи на землю, и они больно стучали по хребту. А тяжелая фляжка оттягивала пояс драного короткого кимоно.
Никому не расскажешь об этом. Кажется, что если вспомнишь, случайным словом потревожишь эти воспоминания, то с ума сойдешь.
Да и рассказывать некому.
- Дед, - позвал он в темноту. «Хирата Томохиро» - гласили выведенные на планке неуклюжие иероглифы. – П-почему?..
Нет.
Зачем?Пока хоронил – не думал об этом, только ревел навзрыд, задыхаясь, то и дело роняя заступ, и падая ничком на дно ямы. Слезы смешивались с соком влажной, сырой землей сезона сливовых дождей.
«Так надо», - он зажмурился от боли в сердце, оттого, что словно наяву вновь услыхал голос Хираты.
- Опять? – мальчишка приподнялся на окоченевших ногах, в голосе натянутой струной звенели слезы. – Опять «так надо»???
В Томохиро всю жизнь словно двое совершенно разных людей уживалось. Один – спокойный и излишне добрый, а второй – эгоистичный и безумный. И вот тот, второй Хирата, – никогда не объяснял причин своих поступков. А лишь с мягкой улыбкой первого говорил «Так надо».
Зачем?
Как острый осколок камня, мешающий дышать, в груди застряло непонимание.
- Ты же обещал, - от остатков недавних слез сорвался голос. – Ты обещал, что теперь… Хорошо, что я тебе не поверил!..
Тэнкай лгал сам себе – он поверил учителю сразу и безоговорочно, но сам еще до конца не понял новости о прекрасном будущем. Слишком уж это было неожиданно. Так же, как и сейчас – не мог до конца понять, что старого Хираты больше нет. Внезапно он сгреб горсть влажной глины, и принялся яростно замазывать, стирать белые буквы имени.
- Пусть никто не знает, что ты тут валяешься, - шипел мальчишка, - только я буду знать, понял?
Деревяшка жалобно, но как-то издевательски поскрипывала. В сердцах Тэнкай вскочил, и наподдал по ней ногой. Один обломок так и остался торчать, а второй отлетел куда-то в темноту.
- Дед, запомни, - Тэнкай тяжело дышал, - я вернусь. Но я вернусь таким сильным, что ты выползешь из своей могилы, и будешь просить у меня прощения за все, что сделал! И за то, что сдох – тоже будешь! Понятно тебе?! – крикнул он обломку деревяшки. Прерывисто дыша, он сорвал из-за спины закрепленные мечи – оба стариковских, и один свой. Немного поколебавшись, вонзил вакидзаси, так и не извлеченный из ножен, в мягкую землю могильного холмика.
- Нет, так не пойдет, - и вслепую, в тьме, принялся руками рыть ямку. Уложил туда вакидзаси и потянулся к катане старика.
Привыкшие к темноте глаза различали слабые блики на оковке. Тэнкай медленно, словно в забытьи, провел грязной ладонью по потрескавшемуся лаку ножен, затем, спохватившись, спешно отер их полой рубахи.
- Ты… сам сказал, - он говорил, не поднимая глаз, - тогда сказал… Что они оба станут моими. Оба твоих меча. Но от вакидзаси осталась только рукоятка. Поэтому я возьму вот этот твой меч, - Тэнкай поднялся с колен, держа катану перед собой. Лезвие меча тускло блеснуло во мраке, когда он потянул с него ножны.
«Тяжелый», - с восхищением подумал мальчишка, беря рукоять обеими руками. «И как же я тогда умудрился им бамбук порубить? Не-е-е, дед во мне точно не ошибся!»
Далеко на востоке над горизонтом легла блеклая серая полоса. Рассвет близился. А Тэнкай не хотел, чтобы его кто-то увидел на кладбище. Пусть даже здесь, в отдаленном и заброшенном уголке.
- Дед, я возвращаю тебе его! – хриплым шепотом выкрикнул он, и положил свой старый меч к вакидзаси, забросал землей, разровнял. Поместил по кругу несколько крупных, гладко обкатанных камней, и отцепил о пояса флягу.
- Не реви, - приказал он сам себе, зубами вытаскивая пробку из глиняного горлышка. От жгучего, терпко-солоноватого, мерзкого вкуса саке его чуть было не вырвало, но он мужественно набрал этого пойла полный рот, и, надув щеки, дунул брызгами на камни. И потом долго отплевывался, высунув по-собачьи язык. Наконец отдышавшись, он сквозь выступившие на глазах слезы взглянул на могилу.
- Я приду, понял? Я вернусь!
***
Ее провожала только госпожа. Чуть бледная после бессонной ночи, с усталыми, но ласковыми глазами. У нее были прохладные ладони, похожие на восточный ветер.
- Береги себя, - дорога перед Мукибо спускалась вниз, петляя по склону холма.
- Так точно, - девочка наклонила голову. За пазухой косодэ лежало запечатанное послание к лейтенанту Шестого Отряда Готэй-13.
Готэй. Шинигами.
- Да, и передай это Мастеру, - Рин вложила в руку девочки небольшой листок бумаги, свернутый вчетверо.
- Есть.
- Счастливого пути, - госпожа мягко коснулась ее плеча, щурясь на первый луч восходящего солнца.
- Есть.
- Надо говорить «я отправляюсь в путь». Удачи, Мукибо-тян. Не сворачивай со своего пути.
« - Ты не опасаешься отпускать ее одну, без конвоя, через пол-Руконгая?
- Нет, нисколько. Вьюнок крепко вцепился усиками в свою новую опору. Ей некуда деваться».***
Занималось промозглое, ветреное, но все-таки солнечное утро. Просыпался тихий уезд окраины одного из районов Руконгая, в котором когда-то жил Хирата Томохиро. Домишко, в котором он некогда обитал, нынче пустовал. А бывший цепной щенок Тэнкай, глуша в себе слезы, бежал по дороге куда-то прочь.
- Не реви, понял! а ну не реви! – он остановился, наклонившись, уперев ладони в колени. На отсыревшую от утренней росы дорожную пыль падали крупные светлые капли. – Не реви, кому же сказал… Не смей реветь!
Только все без толку – слезы лились уже градом, и все помимо воли. Острый осколок камня в груди словно зашевелился, забился вместе с сердцем. Тэнкай кое-как доковылял до обочины, повалился ничком в мокрую траву, и дал волю слезам. Все мысли стали единым сумбурным потоком, и жалко было себя, и обидно, и еще жальче – глупого деда, который бросил зачем-то… Он внезапно ощутил себя таким маленьким и слабым, и вовсе не сильным мужчиной, как казалось еще недавно, на кладбище. Неведомое будущее катилось крутым откосом из-под ног, и было уже не остановиться.
Ушел, сам ушел, а зачем? Меч этот за спиной, дедов – да любой, кто мало-мальски в оружии разбирается, безошибочно в нем работу мастера распознает. Меч-то стоит больше в сотни раз, чем все их имущество… Меч… свой оставил, дедов взял… Зачем?..
Но как-то сами собой слезы иссякли постепенно. Все еще немного всхлипывая, Тэнкай умылся росой, и обернулся на просыпающуюся деревню.
Всходило солнце.
«.. И пусть все начнется
Снова и снова…»Тэнкай сердито загребал ногами стылую дорожную пыль, злясь на себя за недавние слезы. Угрюмо шмыгал носом, ругался, и кусал губы, чтобы опять не разреветься.
«Если ты плачешь –
Ты можешь жить…»***
Мукибо скользила в сюнпо, не касаясь земли. Встречный ветер касался ее лица холодным шелком, а рассвет бил прямо в глаза.
«Не сворачивай со своего пути».
Солнце зажглось на белом шпиле Башни Раскаяния.
«И вновь ты увидишь
Солнца восход…»***
Утро хотя и было ранним, а солнце - только что проснувшимся, но темноволосый затылок Тэнкая уже припекало. Он недовольно повел лопатками и потопал быстрее, прочь, дальше от Белого Города, в глушь Руконгая. На запад. Уже не оборачиваясь.
Солнце жарило в спину.
***
- По приказу капитана Кучики, - безжизненное, на маску похожее бледное лицо девочки не дрогнуло ни мускулом, когда она вручала запечатанный свиток высокому молодому мужчине с шевроном лейтенанта. Тот окинул ее смешливым взглядом.
- Добро пожаловать в Готэй, маленькая леди.
Мукибо чуть наклонила голову, ступая на холодную белую мостовую Сейрейтея.
Солнце било в глаза.
…Пути разошлись…
Комментарии (13)
